После начала массовых блокировок в интернете и кампании против VPN российские власти столкнулись с реальным всплеском критики — причём со стороны людей, которые ранее публично избегали политических оценок. Многие впервые с начала крупномасштабной войны России против Украины заговорили об эмиграции. Политолог Татьяна Становая, старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, полагает, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: силовое давление на цифровую сферу вызывает раздражение не только у пользователей, но и в значительной части политической и технократической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов предполагать, что у нынешней системы накопились серьёзные внутренние проблемы, стало заметно больше. Общество давно свыклось с тем, что число запретов постоянно растёт, но за последние недели ограничения начали вводить столь стремительно, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться. И главное — новые меры напрямую задевают повседневную жизнь почти каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой инфраструктуре. При всех ассоциациях с «электронным ГУЛАГом» она давала быстрый и относительно качественный доступ к услугам и товарам. Даже первые военные ограничения серьёзно этот комфорт не подорвали: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) никогда не были массовыми площадками, Instagram продолжили использовать через VPN, вместо WhatsApp многие перешли в Telegram.
Теперь же привычный цифровой мир рассыпается буквально на глазах. Сначала пошли затяжные сбои мобильного интернета, затем власти взялись за блокировку Telegram, пытаясь загнать аудиторию в государственный мессенджер MAX, а вслед под ударом оказались и VPN‑сервисы. Телевидение внезапно заговорило о пользе «цифрового детокса» и живого общения, но в высоко оцифрованном обществе эти аргументы не вызывают особого отклика.
Как силовики меняют правила игры
Даже внутри системы власти мало кто до конца понимает политические последствия происходящего. Курс на жёсткое ужесточение интернет‑регулирования реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от ФСБ, полноценного политического «сопровождения» нет, а исполнители в профильных ведомствах нередко сами относятся к этим мерам скептически и публично высказывают сомнения.
В итоге силовой курс наталкивается на скрытый саботаж на нижних уровнях управления, на открытую критику даже со стороны лоялистов и на растущее раздражение бизнеса — вплоть до панических настроений. Ситуацию усугубляют регулярные масштабные сбои, когда простейшие действия вроде оплаты картой внезапно оказываются недоступными.
Для рядового пользователя картина выглядит однозначно мрачно: интернет «падает», видео не отправляются, дозвониться до кого‑то бывает невозможно, VPN работает нестабильно, банковской картой нельзя ничего оплатить, снять наличные трудно. Сбои со временем устраняют, но осадок и ощущение нестабильности остаются.
Накануне выборов: рост напряжения
Общественное недовольство растёт всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос здесь не в итогах голосования — их предсказуемость мало у кого вызывает сомнения, — а в том, удастся ли провести кампанию гладко, без крупных сбоев и неожиданностей, в условиях, когда власть теряет контроль над публичным нарративом, а инструменты реализации самых болезненных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики действительно заинтересованы и политически, и финансово в продвижении мессенджера MAX. Но они привыкли к экосистеме Telegram с её разветвлённой сетью каналов, сложившимися годами правилами игры и почти полной автономией от государства. Основная электоральная и информационная коммуникация шла именно там.
Госмессенджер, напротив, прозрачен для спецслужб — вся активность в нём, в том числе политические договорённости, подсвечена. Для самих представителей власти это означает не только более тесную координацию с органами безопасности, но и резкий рост собственной уязвимости перед силовым аппаратом.
Безопасность против безопасности
Тенденция, при которой силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, существует давно. Но формально за выборы отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не профильные подразделения ФСБ. И там, несмотря на традиционную нелюбовь к зарубежным сервисам, явно недовольны тем, как именно идёт борьба с «чужими» платформами.
Кураторов внутренней политики напрягает непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять процессами. Решения, непосредственно влияющие на отношение граждан к власти, принимаются в обход этих людей. К этому добавляется неопределённость вокруг военных планов в Украине и дальнейших дипломатических шагов, что делает политическое планирование ещё более рискованным.
Непонятно, как строить кампанию, когда любой новый сбой способен в считаные дни развернуть общественные настроения в другую сторону, а также неизвестно, пройдёт ли голосование в условиях относительного затишья или на фоне обострения боевых действий. В таких обстоятельствах акцент неизбежно смещается в сторону административного принуждения, а идеологическая работа и игра с нарративами отступают на второй план. Влияние политического блока сокращается.
Война дала силовикам новые полномочия продавливать удобные для них решения под лозунгом защиты безопасности в самом широком понимании. Но чем дальше, тем чаще это происходит за счёт конкретной, личной безопасности людей. Защита абстрактных интересов государства оборачивается ухудшением положения жителей прифронтовых регионов, бизнеса, чиновников среднего звена.
Во имя тотального цифрового контроля жертвуют жизнью людей, которые вовремя не получают оповещения об обстрелах, интересами военных, испытывающих проблемы со связью, и малым бизнесом, зависящим от интернет‑продаж и онлайн‑рекламы. Даже задача организовать пусть несвободные, но убедительные выборы — напрямую связанная с выживанием режима — оказывается второстепенной по сравнению с амбициями установить полный контроль над сетью.
Система без противовесов
Так формируется парадоксальная реальность, в которой не только общество, но и отдельные фрагменты самой власти чувствуют себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство всё шире и жёстче вмешивается в их повседневную деятельность. За несколько лет войны в политической конструкции практически не осталось противовесов спецслужбам, а роль главы государства всё больше напоминает дистанционное попустительство.
Публичные заявления президента дают понять: силовым структурам фактически дан карт‑бланш на новые запреты. В то же время по этим высказываниям заметно, насколько далеко он стоит от реальных технических и политических нюансов цифровой сферы и насколько не стремится в них вникать.
Однако и для ФСБ ситуация далека от безоблачной. При всём усилении влияния силовые органы встроены в прежний, довоенный каркас государства. В нём по‑прежнему сохраняют вес технократы, определяющие экономический курс, крупные корпорации, отвечающие за наполнение бюджета, и расширенный внутриполитический блок, который после перераспределения зон ответственности вышел за рамки исключительно внутренней повестки. Курс на тотальный цифровой надзор проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Внутриэлитный конфликт: кто кого
Возникает вопрос: кто в итоге подчинит себе кого — силовой блок или остальные группы влияния. Усиливающееся сопротивление элит подталкивает силовиков к ещё более жёстким действиям, заставляя удваивать попытки перестроить систему «под себя». Ответом на публичные возражения даже лояльно настроенных фигур становятся новые репрессивные шаги.
Дальше многое зависит от того, приведёт ли это к усилению внутриэлитного сопротивления и сможет ли силовой аппарат справиться с нарастающим недовольством. Неопределённости добавляет образ стареющего президента, который не находит выхода ни к миру, ни к военной победе, всё меньше понимает, что происходит в реальной политике, и не желает вмешиваться в действия «профессионалов».
Сила долгое время была главным ресурсом главы государства. Восприятие слабости делает его менее нужным всем ключевым группам, включая силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране вступает в активную фазу.
