Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкий потенциал перемен

После прекращения боевых действий экономические проблемы никуда не исчезнут. Напротив, именно они станут главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез попытается изменить курс развития страны.

Прежде чем говорить о масштабах ущерба и возможностях восстановления, важно определить оптику. Экономические итоги войны можно измерять через показатели ВВП, отраслевую статистику или рейтинги институтов. Но решающим становится другой вопрос: как все это отразится на жизни обычного человека и как повлияет на политический переход в России. В конечном счете именно повседневный опыт большинства и будет определять судьбу любых реформ.

Наследие, с которым придется иметь дело, парадоксально. Вооруженный конфликт не только разрушал, но и создавал вынужденные механизмы адаптации, которые при других политических и институциональных условиях могут стать опорными точками перемен. Речь не о поиске «плюсов» в происходящем, а о трезвом описании стартовой позиции — со всем грузом деформаций и одновременно с некоторым, пусть условным, потенциалом.

Несправедливо описывать российскую экономику образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт приблизился к 194 млрд долларов — около 40% от общей стоимости вывоза. В эту корзину входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годами формировался реальный диверсифицированный сектор, обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Вооруженный конфликт нанес этому сектору наиболее болезненный удар. По оценкам на 2024 год, несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021 года. Особенно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже довоенных показателей. Для сложной продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение, авиакомпоненты, ИТ‑услуги, часть химической отрасли и другие сегменты потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не способны конкурировать на глобальном уровне. Парадокс заключается в том, что под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала шанс на структурную диверсификацию. При этом нефтегазовый экспорт, за счет перенаправления потоков и ценовых факторов, оказался значительно устойчивее. Зависимость от сырья, которую пытались ослабить десятилетиями, лишь усилилась — теперь уже на фоне потери рынков для несырьевого экспорта.

Сужение внешних возможностей накладывается на давние внутренние дисбалансы. Еще до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации национального богатства и имущественному неравенству. Двадцатилетняя политика бюджетной жесткости при всех ее макроэкономических плюсах обернулась хроническим инфраструктурным дефицитом для большинства регионов: недофинансированным жилищным фондом, дорогами, коммунальными сетями, социальной инфраструктурой.

Параллельно происходила последовательная централизация публичных финансов. Региональные власти лишались налоговых полномочий и фискальной самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без реальных ресурсов и полномочий не способно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неотвратимо. Суды перестали надежно защищать контракты и собственность от вмешательства государства, антимонопольное регулирование стало избирательным. Такая среда — прежде всего экономическая проблема: там, где правила меняются по усмотрению силовых и надзорных структур, не возникают долгосрочные инвестиции. Зато процветают короткие горизонты планирования, офшорные схемы и уход в серую зону.

На этот проблемный фундамент война наложила новые тенденции, радикально изменившие общую конфигурацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение через расширение государственных расходов, произвольное администрирование и возросшие налоговые изъятия, с другой — размывание механизмов рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши — после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Но к концу 2024 года стало очевидно, что высокие темпы инфляции, запретительные кредитные ставки и невозможность строить долгосрочные планы фактически перекрывают открывшиеся возможности. С 2026 года был заметно снижен порог для применения упрощенной системы налогообложения — по сути, это сигнал предпринимателям: самостоятельной малой инициативе отводится все меньше пространства.

Менее очевидный, но ключевой эффект — накопление макроэкономических дисбалансов на фоне так называемого «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов формально обеспечил высокий рост, но этот подъем не сопровождался соответствующим увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда — устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать монетарными мерами, не имеющими воздействия на главный источник ценового давления. Жесткая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает военные расходы, слабо зависящие от рыночной стоимости денег. С 2025 года рост сконцентрирован практически исключительно в отраслях, связанных с оборонным заказом, тогда как гражданский сектор стагнирует. Этот разрыв сам по себе не исчезнет — его придется целенаправленно сглаживать в переходный период.

Формально безработица находится на минимальных значениях, но за этим показателем скрывается сложная картина. Оборонный комплекс обеспечивает работу примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. Предприятия ВПК предлагают уровень оплаты труда, с которым гражданский сектор зачастую не может соперничать; в результате инженерные и производственные кадры, способные создавать инновации, уходят в сферу, где итоговый продукт буквально сгорает на поле боя.

При этом важно не преувеличивать масштаб милитаризации. ВПК — далеко не вся экономика и не самая крупная ее часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но оборонные отрасли фактически стали главным источником роста: по оценкам, в 2025 году на них приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся хозяйственная система превратилась в «военную машину», а в том, что единственный динамичный сектор производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и гражданских технологий и в конечном счете уничтожаемую в процессе применения.

Параллельно массовая эмиграция ослабила человеческий капитал, вымывая наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: острый дефицит квалифицированных специалистов в потенциально растущих гражданских отраслях будет сосуществовать с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Перераспределение занятости не произойдет автоматически: рабочий станочник или инженер оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается по щелчку пальцев в востребованного специалиста гражданского высокотехнологичного сегмента.

Демографические проблемы возникли задолго до военных действий: старение населения, низкая рождаемость, сокращение доли трудоспособных. Но война превратила долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление демографического удара потребует длительных программ переобучения, поддержки семей и продуманной региональной политики — и даже в случае успеха последствия будут ощущаться десятилетиями.

Важный вопрос — что произойдет с оборонным сектором, если будет достигнуто перемирие, но базовый политический режим сохранится. Военные расходы, вероятно, уменьшатся, но не радикально. Логика сохранения «боеготовности» в условиях замороженного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в сильно милитаризованном состоянии. Сам факт прекращения огня не устраняет структурные деформации, лишь слегка снижая их остроту.

Уже сейчас заметны черты смены экономической модели. Директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, которая выстраивается не столько указами, сколько повседневной практикой исполнения «спущенных сверху» задач в условиях ужесточающихся ресурсных ограничений.

После накопления критической массы изменений повернуть этот стихийный переход вспять будет крайне сложно — подобно тому, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации возврат к рыночной логике НЭПа стал фактически невозможен.

Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил не просто очередной технологический цикл, а смену базовой логики развития. Искусственный интеллект превратился в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что еще десять лет назад казалось экономически бессмысленным.

Эти процессы нельзя освоить исключительно через чтение исследований — их логика раскрывается только через практическое участие, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика и общество. Россия в этой реальности практически не участвовала: не из‑за отсутствия информации, а потому, что была выдавлена на периферию взаимодействий, рынков и кооперационных цепочек.

Отсюда неприятный вывод: технологическое отставание — это не только нехватка оборудования и навыков, которую можно компенсировать импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ — часть повседневной практики, энергопереход — данность, а коммерческий космос — инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстрактными сюжетами докладов.

Поэтому «возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама «норма» в мире изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал и в возвращение части диаспоры не просто желательным направлением, а структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самый правильный набор решений на бумаге не приведет к ожидаемому результату.

Несмотря на тяжесть сложившейся ситуации, у российской экономики есть несколько потенциальных точек опоры. Они не являются «готовыми ресурсами» и сработают только при определенных институциональных условиях, но их наличие важно учитывать при проектировании переходной политики.

1. Дорогой труд и дефицит рабочей силы. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонный сектор резко обострили нехватку рабочей силы и подтолкнули рост зарплат. Это не подарок, а жесткое принуждение, но именно высокая стоимость труда в классической экономической логике стимулирует автоматизацию и технологическую модернизацию. Однако этот механизм заработает лишь при доступе бизнеса к современному оборудованию и технологиям. В противном случае дорогой труд обернется стагфляцией: издержки растут, производительность — нет.

2. Капитал, запертый внутри страны. Санкции резко сузили возможности вывода активов за рубеж. Если появится реальная защита прав собственности, эти средства могут стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий «запертый» капитал обычно уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы, почти не работая на развитие производства.

3. Разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление вынудило крупные компании формировать внутри страны новые производственные цепочки взамен импортных. В отдельных секторах появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы, куда косвенно были втянуты малые и средние предприятия. Это может стать платформой для роста, если будет восстановлена конкуренция и если местные поставщики не превратятся в очередные монополии под покровительством государства.

4. Политическое окно для инвестиций развития. Долгое время обсуждение активной промышленной политики, крупных инфраструктурных программ и вложений в человеческий капитал упиралось в жесткую установку на приоритет резервов и минимизацию бюджетных расходов. Война разрушила этот барьер самым неблагоприятным образом, но в результате появилось пространство для обсуждения целевых вложений в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. При этом расширение государства как собственника и регулятора нуждается в обратном развороте, а фискальная дисциплина остается необходимой — но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленной жесткой консолидации, способной сорвать сам переход.

5. Расширение деловой географии. В условиях закрытых привычных каналов российские компании — как государственные, так и частные — выстроили новые связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Эти сети контактов появились как вынужденная адаптация, но при смене политических приоритетов могут быть использованы как основа для более равноправного сотрудничества, а не только для сырьевого экспорта по заниженным ценам и завышенного импорта готовой продукции.

Все эти элементы не работают поодиночке и не включаются автоматически. Каждый требует сочетания правовых, институциональных и политических условий. В противном случае потенциал легко вырождается в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в омертвевшие активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в новую ренту. Недостаточно просто «дождаться мира» в надежде, что рынок сам все исправит; нужны осознанные решения, формирующие среду, в которой возможности действительно реализуются.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход реформ в решающей степени зависит не от элит и не от небольших активных групп, а от «середняка» — домохозяйств, чья жизнь напрямую привязана к стабильности цен, доступности работы и предсказуемости повседневного порядка. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным сбоям привычного уклада. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и именно по их ощущениям новый порядок будет либо получать поддержку, либо ее утрачивать.

Важно понимать, кто именно оказался «бенефициаром» военной экономики в широком, а не узком смысле. Речь не о тех, кто сознательно лоббировал войну и непосредственно на ней зарабатывал, а о социальных группах, чьи доходы и занятость зависят от сложившейся конфигурации и чьи интересы придется учитывать при переходе.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую завязаны на военные выплаты и с окончанием активных действий неизбежно снизятся. Это миллионы людей, для которых смена курса может означать ощутимое ухудшение материального положения.

Вторая группа — работники оборонного комплекса и смежных отраслей. Их занятость зависит от госзаказа, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданском секторе. Включая членов семей, это десятки миллионов человек.

Третья группа — предприниматели и работники гражданских производств, получившие новые возможности после ухода иностранных компаний и ограничений на импорт их продукции. Сюда можно отнести бизнес во внутреннем туризме, общепите и ритейле, где спрос вырос из‑за внешней изоляции. Называть их «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу адаптации и накопили компетенции, которые в переходный период могут стать важным ресурсом.

Четвертая группа — участники параллельной логистики и схем обхода ограничений. Их деятельность часто находилась в серой зоне и была высокорискованной, но именно здесь сформировались навыки работы в сложной внешней среде. В более прозрачной и правовой системе эта предпринимательская энергия может быть переориентирована на развитие легального бизнеса — как в начале 2000‑х годов часть «теневой» активности 1990‑х перешла в формальный сектор.

Инструментальных оценок общего масштаба этих групп недостаточно, но можно предположить, что вместе с семьями речь идет как минимум о десятках миллионов человек. Для значительной части населения именно их опыт определит восприятие переходного периода.

Главный политико‑экономический риск состоит в том, что если большинство проживет переход как время падения доходов, роста цен и усиливающегося хаоса, демократизация и реформы будут восприняты как режим, принесший меньшинству свободы, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так для миллионов граждан выглядели 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради сохранения лояльности названных групп нужно отказываться от реформ. Это означает, что преобразования должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми: у разных категорий «бенефициаров» военной экономики разные страхи, ожидания и потребности, к которым требуется дифференцированный подход.

Сложившаяся конфигурация тяжелая, но не безнадежная. Потенциал для восстановления и развития существует, однако он не реализуется сам по себе. Для большинства людей оценкой перехода станут состояние собственного кошелька и ощущение порядка, а не динамика ВВП или бюджета.

Из этого следует ключевой вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни набором обещаний быстрого процветания, ни политикой сплошного возмездия, ни попыткой вернуться к привычным схемам 2000‑х, которых больше не существует. Потребуется продуманная стратегия, сочетающая восстановление институтов, переориентацию военной экономики, смягчение социальных рисков и включение в новую мировую технологическую реальность.